Старые книги… Стойкие оловянные солдатики, переживающие целые десятилетия, столетия, войны, не горящие в огне, воскресающие из-под руин эпох. Всё в надежде, что кто-то откроет и прочтет. Книги печатала страна и во время Великой Отечественной, и в победном 1945-м. Боже, такая разруха, еще хоронят погибших, голодают, какие там книги! А они выходят, они – первая необходимость! Но как нам передать детям эти хромосомы, побеждающие всё хромосомы чтения?

На ночь, или когда мы болели, или когда папа был в командировке, мама вместо сказок читала нам своего любимого О. Генри «Дары волхвов», «Лунный камень» Коллинза, «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте… Отец уже многое рассказал нам из Библии. Откуда они все знали?

%d0%ba%d0%be%d0%bf%d0%b8%d1%8f-img_8875

Из родительского дома, когда не стало мамы и папы, я привезла их книги. Библиотекой отца – почти две тысячи томов—теперь владею я. И вместе с книгами заново проживаю годы, жизнь свою, семьи и страны. Знакомые старые обложки, их запах возвращают в детство и юность, книги говорят со мной. И вновь и вновь дают советы и отвечают на самые главные вопросы.

Я часто думаю, как сложилась бы моя, наша с сестрой, родителей судьба, если бы не книги? 60-е годы. Мы жили тогда в Ростове, и мама, и отец — строители, «физики и лирики» в одном лице. Наш двор на старой улице, дореволюционные дома, печки, на лошади развозили керосин для керогазов и примусов. Рядом – двор Гапона (почему его так называли?), дальше – тюрьма. Богатяновка – так по — ростовски и сегодня называют тот район Богатяновка. Как сейчас сказали бы, криминальный. Недалеко от нас была пуговичная фабрика. Помню, как мы собирали «пластмаски», из которых выдавили пуговицы, а полоски всех цветов с дырками от них были нашими игрушками. В соседних дворах и пили, и били, в каждом – много детей нашего возраста, играли на улице все вместе. В каждом дворе – свои инвалиды после войны, без ног, ездили на дощечках на колесиках, без рук. Пьющие, шальные, полу-преступники, нищие… Мы их боялись.

И упоительные летние вечера, и цветы в палисадниках у каждого двора: золотые шары, душистый табак—сладкий, мы его ели, ночная фиалка, мята, георгины. Вся улица – в акации и тополях, дорога, еше никогда не знавшая асфальта. Мы играли летом до луны, пока не загонят – мяч, классики, « я садовником родился», «кали – кало», прыгалки, «я знаю пять имен…» Зимой вся дорога – сплошная снежная горка, санки.
Мы – самые бедные, но мама так хорошо шила, вязала, вышивала. Из чьей-то плиссированной юбки, как сейчас помню, желтой, сшила нам два платья – с аппликациями из каких-то неземных лиловых цветов. Эти платья до конца хранили полоски плиссировки. Ситцевые сарафаны на лето шила всегда с красивой беечкой, такой волнистой, как же она называлась, вьюнок, что ли?.. Платья – с белыми воротничками, шерстяные сарафаны носили с белыми рубашками. И черные, начищенные папой до блеска, туфли, ботинки –так не видно сбитых носов, царапин.

Белые вороны

Родители читали запоем, отец уже начал собирать библиотеку. Мы по воскресеньям вместе с ними с первого класса ходили во все окрестные библиотеки – Пушкина, Островского, Маяковского. Давали на неделю по три книги, отца так уважали, что нам давали по пять. Что выбрали мы в детских отделах, отец всегда просматривал, оценивал наш вкус, комментировал. Высшая оценка: «Дай и мне почитать твою книжку».
Там, на старой улице в Ростове, мы были белыми воронами, вшивой интеллигенцией – во всем. Все в старых, хоть и начищенных ботинках, зимних пальто нет, мебели, угля – а покупают книжки. Мяса не видят , а ходят в кино, зоопарк, планетарий, в филармонию. Соседи крутили пальцем у виска.
На ночь, или когда мы болели, или когда папа был в командировке, мама вместо сказок читала нам своего любимого О. Генри «Дары волхвов», «Лунный камень» Коллинза, «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте… Если по радио играли арии из опер или музыку балетов, подробно рассказывала их содержание (папа, как-то услышав это, купил «Оперный словарь», так мы его зачитали до дыр). Она учила нас вязать и вышивать, а сестру – и рисовать, у нее был талант, как у мамы, и потом Анну отдали в художественную школу. (А меня – на хор и на балет). Отец уже многое рассказал нам из Библии.

Золотые россыпи

…Откуда они все знали? Маму и еще ее сестру и брата вырастила одна наша бабушка Тоня, санитарка санатория в Кисловодске, отец погиб на фронте. Бабушка Тоня билась на всех работах, убирала и стирала людям, но дала образование всем детям. Видя, какая талантливая наша будущая мама, она стала работать на семью больших интеллигентов, кисловодских известных врачей. Не за деньги, а за то, чтобы Люда бывала у них, занималась музыкой, рисованием, читала с ними книги. Взрослая пара, их сын давно вырос, стал известным археологом и жил далеко, полюбила девочку, даже предлагала удочерить ее. Но и они дали только толчок, направление, а дальше моя мама, как и отец, все золотые россыпи культуры добывали сами. Из книг.
Им было тогда … Сейчас посчитаю – 28-34 года! Младше, чем мои старшие дети сегодня. В 35 папа уже стал главным инженером нового строительного управления в области, и мы уехали из Ростова в деревню. Главное, что мы везли с собой, это книги, комнатные цветы, аквариумных рыбок и кота. Но деревня, 360 километров от Ростова, граница с Украиной, увидев, что выгружает молодой главный, почему-то страшно зауважала его и всех нас. А когда он стал начальником и дал всем работу, отстроил деревню, его просто на руках носили и прощали все, даже его библиотеку, которая уже стала неприлично большой.
Я недосчитываюсь томов в подписных изданиях, не нахожу многих любимых с детства книг. Отец давал читать их всем желающим и нам разрешал давать, не все возвращали, хотя со временем он сделал свою личную печать. Зато вместе с нами в той деревне выросла целая плеяда читающих детей, из моего класса семь человек поступили в университеты и институты, невиданный успех.

Разбирая библиотеку отца, я вдруг четко понимаю, что человек из ребеночка вырастает только в любви, труде и чтении. И остается человеком. Если чего-то из этой святой триады нет, судьба сложится как-то не так, как могла бы.

%d0%ba%d0%be%d0%bf%d0%b8%d1%8f-%d1%84%d0%be%d1%82%d0%be-102

Большая стирка

Но это потом, а пока мы в Ростове, на старой улице Тельмана. Белые вороны. А бабушка – отцова мать, потомственная дворянка, считавшая маму черной косточкой, а их брак мезальянсом, еще называла маму и «засранкой». Да, большого порядка у нас не было, маме было чем заниматься вместо чистоты: помимо работы растить нас, любить отца, водить нас везде. И читать. Зато мы рано научились помогать. Бабушка возмущалась: вылупиться не успели, а уже с веником! Мама ставила нас помогать, когда стирала (поначалу весь двор замирал, в нем принято было баловать детей, а не заставлять их трудиться). Вода – ведрами из колонки, греть – на печке или керогазе, стирать – в корыте мылом (по-моему, порошок – единственный в Союзе удушающий «Кристалл», появился позже). Вываривать белое белье – в выварках, так называют и сейчас большие кастрюли. Ну вот, воскресная стирка во дворе: корыто и два таза для полоскания стоят на табуретках.

Мама стирает сначала белое, потом цветное, потом черное. Сестра – на первом полоскании, я, младшая, – на втором. Мелочь давали стирать и нам. Потом мама за нами еще переполаскивала, подсинивала синькой в узелке, крахмалила.
Вешали белье на длинные веревки, у каждого во дворе свои, берегли вывешенное белье, как зеницу ока – не дай Бог упадет, перестирывать! Земля-то – в угле, у всех печки. А подпирали веревки высоко к небу длинными специальными палками с раздвоенным концом. Зимой и палки, и прищепки примерзали к белью намертво.
Первую стиральную машину «Волжанку», конечно, не автомат, просто та же выварка с моторчиком и резиновые валики с ручкой для отжима – отец купил уже в деревне. Нам купил – стирали мы по-прежнему вместе до конца, пока замуж не повыскакивали… И готовили, и убирали.

…И снова стирка

Нас с сестрой одинаково и слишком скромно одевали, а мы мечтали о капроновых розовых и голубых платьях, как у подружек. Мама называла это жуткой безвкусицей. Подружки у нас с сестрой были разные. Мама вбивала (иногда ремнем) в нас дружбу друг с другом: «Ты – ее подружка, а она – твоя!» Когда я в 16 лет поступила в университет, а сестра уже училась в инженерно-строительном институте, мы пришли на нашу улицу. Что сталось с нашими балованными, но не книгами, подружками? Ира, моя ровесница, стирала в тазике детские пеленки – родила от вора, он угодил в тюрьму. А я стояла, смотрела в мыльную пену и вспоминала свою детскую зависть. У нее всегда были самые красивые наряды и куклы немецкие. С ней мы впервые варили какие-то диковинные макароны, а я смотрела и поражалась, что на столе «просто так» стоит ваза с конфетами, а их никто не ест. Нам тоже покупали с аванса и зарплаты, делили поровну – «тебе и Анне». Мы их тут же съедали. Маме еще иногда доставалась конфетка, а папа отказывался всегда: «что на меня добро переводить». А подружка сестры и вовсе сбежала с цыганом, даже школы не закончила. Вот такая судьба девчонок Богатяновки…. Мы постояли , она смотрела на нас, все такую же вшивую интеллигенцию, как с другой планеты. Их самый красивый дом во дворе смотрелся покосившейся избушкой. И голубой горбатенький «Москвич» – 401-й, который возил их на дачу, совсем развалился.

В другом измерении

Еще через десяток лет нашу улицу всю снесли – вместе с прошлой жизнью, семечками, двором Гапона, нищетой, угольными сараями, деревянными уборными, пьянством. И цветами, которые так пахли только здесь. Все ушло под зеленые тяжелые воды памяти. И вот запах старых книг, их знакомые корешки, будят и запахи детства – керосина и топящейся печки, насиненного белья, высохшего на морозе, сапожного крема. И куличей, которые пекла на Пасху бабушка, ее духов «Красная Москва» и «Кармен», первых зеленых листочков тополей весной. И тающего снега, и ночной фиалки. Они сегодня вмиг возвращают меня на старую улицу. И вновь я девочка с всегда разбитыми – у вас были 3-х, 4-слойные болячки? – коленками и локтями, одетая в «эксклюзивные» платья или пальто, перешитые мамой. Вечно голодная и счастливая, когда пустят на улицу с куском хлеба с вареньем или перетопленным мамой смальцем. Но живущая и тогда не здесь, в Богатяновке, а в своих чудесных книгах: то под пологом пьяного леса Даррелла, то на таинственном острове Ж. Верна, то в сказках Шахерезады. И мечтающая прочитать все книги, стать счастливой и сделать счастливым весь мир. И уверенная – так и будет.

Читаю жизнь

…Я возвращаюсь из детства и разбираю книги дальше. Стараюсь расставить их так, как они стояли дома. Русские писатели, советские, зарубежка, так любимый отцом Хемингуэй и мамин Ремарк. Целый шкаф получился истории России, царей и правителей, полки военной истории от Чингисхана и Наполеона до гражданской и Великой Отечественной. Стеллаж у окна занимают путешествия, экспедиции, животные, подводный мир. Конечно, Тур Хейердал и Даррелл, Кусто и наш Мархинин с вулканами. А еще «Подвиги», «Искатели», «Мир приключений». Пока просто расставляю, но обязательно перечитаю необыкновенную советскую фантастику 60-х. Подолгу зависаю, расставляя церковные книги — православие, все религии мира. Вспоминаю отца с этим томиком Лукреция, только он читал его, а еще Гельвеция и Канта… Ставлю на свою полку мамины любимые « Диалоги с Клавдием». И вновь плачу от восхищения и боли потери, и горжусь, благодарю Бога, давшего мне таких родителей и их книги.

Издано в 1945-м

И такую Родину. В этом шкафу, отдельно, у меня будут книги, изданные во время Великой Отечественной и сразу после нее. Боже, такая война, смерть, горе, разруха и нищета, а страна печатает книги! В 1943 издается «Наука побеждать» Александра Суворова. Родом из 1945-го теперь моя «История военной дипломатии», вот восстановленные книги классиков русской и зарубежной литературы. 1945 год стоит на книгах биографий писателей, полководцев, воспоминаний, истории и философии, да что там, на рассказах О.Генри вместе с «Королями и капустой», а 1946-й – на «Изложении философии Сен- Симона» и «Избранном» Адама Мицкевича. Конечно, много детских книг. Разве не удивительно, что страна, лишившаяся самого необходимого, в первую очередь печатает книги? Не потому ли и наши родители – дети войны были такими, не потому ли победила и выжила страна, побеждает сегодня?Люди еще хоронили погибших и голодали, какой там Сен- Симон!

Лучший подарок

Отдельные воспоминания – с книгами подаренными, подписанными к праздникам, дням рождения. Тогда да, книга была лучшим подарком. Почерк отца, рука мамы, сестры, друзей. Оживают забытые лица, возвращаются ко мне давние знакомые, проходят перед глазами их судьбы, их участие в моей судьбе. Не заметила, как перечитала «Слово о полку Игореве», подписанную мне, тогда пятикласснице директором школы Ильей Михайловичем Перьковым: «За отличную учебу». Книги от учительницы русского и литературы, Людмилы Митрофановны Маликовой – она помогала мне идти к моей мечте, вела меня к ней. Книги на немецком языке тоже от учительницы, уже немецкого. Мой первый Гейне, «Die Lorelei»… Это как раз понятно, а вот к чему дарили эти энциклопедии аквариумных рыбок на немецком?! Видимо, что было, то и покупали, немецкий ведь надо было как — то учить в деревне! А вот уже университетская, от завкафедрой зарубежной журналистики, а потом и профессора, декана нашего факультета журналистики Евгения Алексеевича Корнилова. Легендарная личность, в Венском, Силезском университетах преподавал, это в советские годы! Как мы перед ним трепетали! Он умер, с высоты моих сегодняшних лет совсем молодым, но имя его осталось на Ростовской аллее Звезд… Я была «посвященная», переводила этого Герхарда Малецке, подаренного им, для диплома. Лица, встречи, люди, годы… Жизнь, запечатленная в книгах, которые мы прочитали .

Хромосомы чтения

Читающими и думающими выросли и мои дети , их судьбы тоже благословили книги. Телевидение, компьютеры, интернет—с внуками уже сложнее. Мне жаль, что неслыханно одарив нас всеми возможностями знать и получать любую информацию, наш компьютерный век заменяет, вытесняет книгу из жизни детей.
Разбирая библиотеку отца, я вдруг четко понимаю, что человек из ребеночка вырастает только в любви, труде и чтении. Если чего-то из этой святой триады нет, судьба сложится как-то не так, как могла бы. И главное, нам ведь по силам это. Общие книги – общие ценности, они помогают оставаться близкими и родными, говорить на одном языке, понимать, любить, дружить. Когда общественное мнение взрывает очередная вопиющая семейная трагедия, я всегда знаю: книги здесь читали разные. Или не читали вовсе. Иначе они помогли бы оставаться одной семьей. Как помогают оставаться и одним народом.
Пытаюсь найти честный ответ: кому нужны будут после меня книги отца, мои книги? Знаю, библиотеку сохранят – как память о нас она точно будет нужна. Но как я хочу, чтобы каждую книгу и через пятьдесят, сто лет кто- то прочитал! Как сохранить эту потребность в чтении? Понимаю: только примером, трудом и настойчивой любовью. И труд этот наш, старших и мудрых. И мечтающих оставить и праправнукам эту хромосому, передать эту не пагубную страсть – читать. И передать как главное наследство. А остальное – все приложится.

ГАЛИНА ПИВНЕНКО