В этом году «Туапсинские вести» отмечают в мае 105 лет газете, а в сентябре — и 100-летие Зорькина. Если бы он был с нами…

Его рассказы о войне можно издавать отдельной книгой. Они были такими остросюжетными и фантастическими, что порой невольно закрадывалась мыс­лишка — а не выдумывает ли все это наш Виктор Иванович? Но он приносил документы, фото­графии, какие-то вещи — нет, не доказать, а все из-за того же желания поделиться.

Мы казались ему молодыми, боялся, что уйдет старое поколе­ние, а мы, глупые, забудем. Его стержнем было чувство патрио­тизма, гордости за страну, и он не уставал рассказывать о подвиге народа, о своих однополчанах, о том, что пришлось пережить. Мы этого никогда не забудем.

ДВАЖДЫ ДОБРОВОЛЕЦ

Виктор Зорькин дважды уходил добровольцем на фронт. Первый раз, как все пацаны, побежал в военкомат в июне 1941 года. «Мал еще, — сказали ученику Туапсинского ремесленного учи­лища, — иди, строй оборонитель­ные сооружения перед Туапсе. А исполнится 17 — призовем».

Так и вышло. В 17 лет его при­звали и отправили в Хосту, где формировались полки, будущие защитники Туапсе. Там-то он узнал, что 25-й год рождения на фронт не идет, всем, кому 17 лет — работать в тылу. Зорькин расстроился: опять не повезло. Но рано расстроился: писарь ошибся и написал ему в красноармейской книжке не его 1925-й год рожде­ния, а 1921-й.

И он пошел на передовую, защищал родной город как свой дом. Однажды, когда атака за­хлебнулась, он несколько часов лежал в холодных водах Пшиша. Высунуться не мог, немцы про­стреливали реку. Дождался ночи. День этот, 10 ноября, запомнил на всю жизнь. Думал, что это день его смерти. Ничего! Выжил!

Ночью подобрали свои, выта­щили закоченевшего, еле живо­го. Отогрели, и, вот что значит молодость, к утру он снова был на ногах. И снова ходил в атаку. А потом граната разорвалась со­всем рядом, осколки изрешетили всего. Из сочинского госпиталя выписали инвалидом.

Он оклемался и снова пошел в военкомат. А поскольку успел поработать в порту на буксире, его направили в бригаду подвод­ных лодок.

НУ, ЧЕРЧИЛЛЬ, И ЧТО?

Это был новый поворот судьбы. Именно он привел его к исто­рическому событию, туда, где в 1945 году проходила Ялтинская конференция.

Они стояли в Балаклаве — на знаменитой базе подлодок. Пре­мьер-министра Англии Черчилля и президента США Рузвельта только что с Ялтинской кон­ференции привезли сюда, под Севастополь, показать бригаду. Моряков выстроили к приезду гостей. Рузвельт в инвалидной коляске остался на берегу и отту­да приветственно махал рукой, а Черчилль поднялся по трапу на огромную плавбазу к морякам.

Конечно, Уинстон Черчилль, проходя мимо вытянутых в струн­ку моряков, не мог не заметить 20-летнего Виктора Зорькина. Высокий, статный, чернобровый с пронзительно синими, как море, глазами. Он шел вдоль строя и остановился напротив Виктора Зорькина. А тот даже не смутился.

— Черчилль и Черчилль — что с того? Мы же были победителями, — объяснял нам, удивленным его спокойным, даже равнодушным отношением к встрече, Зорькин. — Не сломили бы мы фашистов — стал бы глава сверхдержавы жать руку простому моряку! Он смот­рел мне в глаза, улыбался и через переводчика сказал, что восхи­щен мужеством русских воинов. И протянул руку для пожатия.

Зорькин пожал ему руку. И удивился про себя: рука премьера оказалась очень сильной. «Ниче­го себе старик!» — подумал Виктор Иванович. Для него, двадцатилет­него пацана, все старше сорока казались древними.

ПРИВЕТ, АМЕРИКА!

Это рукопожатие все равно странным образом отразилось на его судьбе. Буквально через несколько недель из бригады отобрали несколько человек для командировки в Америку. Они должны были ознакомиться с американскими кораблями и  подлодками, освоить их.

Готовилась война с Японией. А Тихоокеанский флот был оголен. Вообще не было средних и малых кораблей. А Америка готова была чуть ли не весь флот отдать — лишь бы воевали не они, а русские. Вот тогда и поехала в Америку свод­ная команда.

Представляете — заграница! Для двадцатилетнего парнишки, вы­росшего в Туапсе, никуда не уез­жавшего дальше Сочи — Америка! Другой мир, другой язык, другие нравы. Но они с американцами быстро подружились. Вот только есть их пищу не смогли. В первый день им дали какой-то железный поднос со множеством ячеек, а в них — чуть-чуть горошка, капусты, картошки, мясо молотое, мясо жареное. Что за чертовщина? Русскому эта «собачья» еда была непонятна. Тогда русские моряки поставили своих коков на кухне, и они готовили им. Так американцы к ним на обеды ходили аккуратно.

— Борщ — выучили ведь, чер­ти. — Борщ! — вспоминал Виктор Иванович. — Любили наш борщ. А через два месяца мы на их ко­раблях пошли на Дальний Восток.

ЯПОНСКИЕ НРАВЫ

Тут войну с Японией объявили, и война для Зорькина продол­жилась. Их дивизион отличился при взятии Южного Сахалина и одного Курильского острова. А делали так: высаживали десант, который все сметал на своем пути. Следом шли они, делали «зачистку» домов, улиц.

Японцы удивили не меньше американцев.

— Прикованных к дотам (го­ворили, что именно так воевали японцы) не видел, — рассказывал Виктор Иванович, — а вот как они харакири себе делали — это да! Однажды обезвредили мы

пулеметную точку, и когда уже до­брались до пулеметчика, слышим крик. Подходим — он еще живой, но живот распорот и нож торчит. Всякие смерти видели на войне, но такого…

Вообще нравы у них еще те. Идем по улице, навстречу японец. Поравнялся с нами — бух на коле­ни и замрет так, пока мы не прой­дем. Мы поначалу поднимать их пытались — ведь неудобно. Потом плюнули.

Был случай, наткнулись на раненого. Оружие забрали, он стонет, нас не понимает. Видим, японка бежит. Мы ее хвать — и на склад, к этому раненому. Она визжит, упирается, думала, что плохое задумали, но мы ее при­вели к этому раненому, показали знаками, чтоб перевязала, и оставили их. Пошли следующее здание осматривать, не успели зайти, а эта японка выскочила из склада — и деру. Бросила раненого. Русская женщина никогда бы так не поступила.

Домой он вернулся в 1947 году. После войны еще два года на минном тральщике служил. Во­обще-то те, кто служил на траль­щике, знают, что это как рулетка. Мины они вылавливали, забро­шенные аж в 1904-1905 годах, там все проржавело, и всякое случалось. Но и здесь ему повезло.

А после войны Виктор Зорькин долго колесил по северным доро­гам, прежде чем вернулся в род­ной Туапсе. Был шофером-даль­нобойщиком, строил Колымскую ГЭС, потом, будучи на пенсии, уже здесь, в Туапсе, шоферил.

Последние годы — более 10 лет — работал в редакции, спасибо от нас судьбе за это. И все это — с острой памятью о войне, о Черчилле, о «друзьях-американ­цах» да «врагах-японцах», да с осколком, который врачи так и не рискнули из него вынуть.

news